Возможно, под влиянием гитлеровской пропаганды. Кроме того, все знали хорошо о Троцкого, Кагановича, Зиновьева, Маркса, Каменева и других. Архивные документы о том времени подтверждают это.
 Не выехал ни один греко-католический священник, хотя все они были убеждены, что первыми станут жертвами освобождения. Если вспомнить настроения среди украинского населения, то можно предположить, что до двадцати процентов сознательнее элемента боялись прихода большевиков. Это те, кто постоянно читал газеты, интересовался международными событиями, верил, что в 1933 году был страшный голод на Украине и была истреблена вся передовая украинская интеллигенция. От пяти до десяти процентов с приходом большевиков связывали некоторые надежды на улучшение своей жизни. Это безработные по городам, сельская беднота, часть рабочих на промышленных предприятиях и низы подпольных коммунистических организаций. Остальные относилась безразлично: что людям - это и мне. Всех не перестреляют и в Сибирь не вывезут. Если честно работать - то как можно с голоду умереть? Но хорошо помню почти панику нескольких первых дней, когда люди, почему испуганные, передавали друг другу: Большевики идут! Что с нами будет? Часть молодых ребят, независимо от материального или семейного положения, отправились за Сян. Характерно, что с территории Польши, оккупированной немцами, на восток в первые дни не переехал никто из поляков. Только, кажется, в ноябре 1939 года появились первые еврейские беженцы на нашей стороне - преимущественно из Австрии и Чехии.

 Забегу немного вперед и скажу, что весной 1941 года в Западной Украине не осталось ни одного человека, с симпатией относился бы к коммунистической системе, разве какие-то единицы, которых новая власть подняла на руководящие должности по окончании курсов.
 6 октября 1939 в наше село прибыла рота солдат. Офицеры сразу начали спрашивать, где банды. Никто не мог понять, о которых банды идет. Кто догадался, что предыдущие дни ребята нашли где польские патроны с порохом и стреляли в берегу ручейка или за селом из самодельных пистолетов, как каждый год на Пасху возле церкви. Люди промолчали - не сказали, кто стрелял.
 Прибыло несколько подвод с кухней, продуктами и прочим добром. Лошади без хомутов, без всякой сбруи, запряженные какими веревками, небрежно. На груди у них кожа натертая до крови, тощие, выморены, грязные. Наши хозяева за головы хватались - еще в жизни не видели такого отношения к животным. Повозки тоже сделаны небрежно, все кое поперевьязувано проводами. И как они в такую даль доехали?

 Солдаты усталые, небритые, в рваных ботинках, голодные, по-украински никто не понимает ни слова, много косоглазых. К людям не подходят - сторонятся или боятся, на вопросы не отвечают, иногда отворачиваются, чтобы не разговаривать. Ребята подходили к лошадям, кормили хлебом, сеном, ласкали, показывали на раны от веревок, присматривались, как лошади плачут, - у каждого почти закисла глаза от слез. Самое удивительное было то, что солдаты не всегда позволяли подходить к лошадям. Еще несколько недель назад люди ходили или ездили в Перемышль и там смогли увидеть малые группы немецкой армии. А теперь сравнивали.
 Рота выбралась из села через неделю. Оставили за собой несколько разбитых ульев на малых пасеках и очень неприятное впечатление у населения.
 Настали времена советской власти. У нас создали сельсовет, к которому присоединили еще три малых села: конюший, Берендьовичи, Клоковичи. Провели телефон с Нижанковичи к Аксманич. Столбы ставили не вдоль дороги, а напрямик через поля, хотя они уже были засеяны озимыми.
 В село прибыли три уполномоченные: Щербак (тип Давыдова из Поднятой целины М. Шолохова), некий лейтенант, хорошо говорил по-украински, родом откуда-то из Винницкой области, и третий солдат - Ванька Пеньков из Саратова. Фамилия лейтенанта-то на-чук, не Бондарчук.